Рассказ

Продолжение. начало было опубликовано здесь

С Михаилом они расстались на Белгородском перроне.

За ним приехали какие-то люди, а Надежда Ивановна взяла такси и отправилась в городской военкомат. Там, проверив её документы и волонтёрскую книжку, дали адрес госпиталя и помогли добраться, устроив на попутную машину с гуманитарной помощью.

Надежда Ивановна смотрела в окно фуры на грустные пейзажи: мелкие озёра, образовавшиеся в воронках от взрывов ракет и снарядов, блещущий в закатном солнце ковыль и разбитые дома с чёрными окнами, обгоревшую военную технику, собак с прилипшими к спине животами, рыщущих в поисках еды, опустевшие окопы. И ни одного человека. Проехали через реку по понтону, справа виднелся взорванный мост. У Надежды Ивановны было ощущение, что она смотрит какой-то фильм ужасов без озвучки. И только когда через открытое окно стали слышны далёкие разрывы, и у кромки горизонта в небо поднялись клубы чёрного дыма от них, она поверила в реальность происходящего, и ей стало страшно.

***

Прифронтовой госпиталь жил своей повседневной жизнью. Медперсонал сновал по коридорам в разных направлениях, то и дело подъезжали машины с ранеными, их отправляли на носилках в приёмное отделение, где медсёстры с санитарками снимали с них запачканную одежду, делали первичную обработку. Начальник госпиталя, хмурый от недосыпа, предупредил Надежду Ивановну, что нельзя никому из родных говорить, где она находится, и попросил вытащить сим-карту из телефона. Ей показали, где комната для персонала, и она, переодевшись, сразу включилась в общий процесс. Получив ведро и тряпку, Надежда Ивановна, отправилась в приёмное отделение, сменить работавшую там санитарку.

Когда она вошла, врач и медсестра, склонившись над поступившим, видимо, прямо из окопа раненым, осторожно разрезали его перепачканную землёй и кровью, одежду. Фигура доктора показалась Надежде Ивановне знакомой, но особо присматриваться было некогда. Она начала убирать грязь, но когда бойца увезли на каталке в операционную и врач, присев на кушетку, снял с лица маску, она страшно удивилась и не удержалась от возгласа:

–Михаил?!

Он взглянул на неё и тоже удивился:

–Надежда Ивановна?! А как же чеховские места? Оказывается, вы мне соврали, голубушка.

–А вы? Разве нет, Михаил?

–Петрович, – улыбаясь, подсказал доктор. – По законам военного времени, я маскировался.

И он рассказал ей о том, что руководство больницы в Петербурге отказало доктору в командировке на Донбасс, поэтому он взял отпуск и поехал на войну сам. И это была уже не первая его поездка. В первый раз врач ездил на личной машине, захватив с собой некоторые медикаменты и оборудование. Михаил Петрович добрался до Донецка, а оттуда – до Луганска, где его определили в отряд в одном из подразделений вооружённых сил республики. Там он занимался эвакуацией раненых с поля боя. Вначале врач работал в семи километрах от линии фронта. По рации ему сообщали, что везут раненых. Он с водителем забирал их на военной технике, а потом перегружал в медицинский уазик и увозил в Луганск.

–Так вы, оказывается, опытный вояка! У вас есть, чему поучиться, а я, признаюсь, приняла вас за этакого увальня, маминого сына. Прошу прощения, – уважительно произнесла Надежда Ивановна.

Доктор расхохотался, потом сказал примиряюще:

–Бывает, что человека не за того принимают. По случаю установления моей истинной сущности предлагаю выпить по чашке чаю на брудершафт. Кажется, нам это удастся сделать, потому как поток раненых иссяк.

Они отправились в комнату для персонала, где круглосуточно работал кипятильник. Но спокойно попить чаю и поговорить им не дали: по внутренней связи доктора вызвали в операционную, а Надежда Ивановна в одиночестве допила чай и пошла мыть закреплённые за ней послеоперационные палаты. Их было четыре. Уборку там надо было делать три раза в сутки. Заходя в палаты в первый раз, она четыре раза повторила заготовленную заранее маленькую речь:

–Здравствуйте, воины! Давайте знакомиться. Меня зовут Надежда Ивановна, я буду следить за чистотой в палате. А ещё кормить того, кто не может есть сам. Прошу вас не стесняться и звать меня в любое время суток, когда нужно подать утку или ещё что-то сделать для вас. На стенке есть кнопка, нажмёте – и я сразу приду.

Мужчины оживлённо галдели, называя свои имена, спрашивая, откуда она приехала. Лишь один, из четвёртой палаты, с юным ещё совсем лицом и с толсто замотанными бинтом кистями и стопами странно коротких рук и ног, не издал ни звука, закрыл глаза и лежал неподвижно.

Надежда Ивановна сильно уставала: кроме уборки и кормления раненых, ей приходилось помогать медсёстрам во время перевязки. Поначалу вид жутких ранений бойцов вызывал у неё шок. Когда Надежда Ивановна впервые увидела ранение в голову, она обмерла, спросила медсестру: «Боже мой... А это что?», та ответила: «Так снайпер работает».

Через несколько дней она знала истории ранений всех своих подопечных. Прибираясь в палате, Надежда Ивановна успевала поговорить с каждым из них. Бойцы, которым было от двадцати до тридцати лет, узнав о её профессии и, видя её заботу о них, относились к ней уважительно – называли по имени-отчеству, старались не материться в её присутствии, рассказывали о своих семьях. Надежда Ивановна писала письма домой за тех, кто сам не мог этого сделать из-за ранения. Только парнишка из четвёртой палаты, лишённый рук и ног, никак не хотел идти на контакт. Он всё время молчал, отказывался от еды, когда она пыталась кормить его с ложки. А однажды ночью, заглянув в его палату, она услышала, как парень тихо плачет, скулит, как брошенный щенок, тонко и безысходно. У Надежды Ивановны от сострадания зашлось сердце. Она на цыпочках подошла к его постели, склонилась над ним, вытирая его мокрые от слёз щёки, зашептала горячо:

–Чего ты, сынок?! Больно тебе? Сейчас позову медсестру, пусть укол сделает.

Парень неожиданно отозвался:

–Нет, не надо. Мне не больно, мне обидно.

Надежда Ивановна присела на край койки, удивлённо спросила:

–Тебя тут обижает кто-то? Скажи мне, я ему устрою выволочку!

–Мне на себя обидно и на судьбу. Знаете, как меня ранило? Во время затишья снял броник и каску… Жарко же!.. Вылез из укрытия… Там неподалёку родник был… Хотел попить и умыться… На мину нарвался,– парень вздохнул тяжело, со всхлипом. – Кто я теперь? Обрубок! Кому нужен такой?

Надежда Ивановна заторопилась успокаивать:

–Ну, что ты, сынок?! Ты ведь герой! Ты родным своим нужен, стране своей!..Моего деда, ветерана Великой Отечественной войны, из госпиталя выписали с деревяшкой вместо ноги. Она ему культю так натирала, что штаны от крови намокали. А сейчас такие протезы ставят – будешь сам всё делать.

–Да кто со мной возиться-то будет? – удручённо прошептал раненый.– Я ведь детдомовский сирота. Мать от меня в роддоме отказалась. Нет у меня никого.

Надежда Ивановна внутренне охнула, а вслух спросила:

–Тебя как зовут? Откуда ты?

–Сашка я. Из Череповца. Доброволец.

–Э, да мы с тобой земляки! – обрадовалась Надежда Ивановна. – Не тужи, сынок. Народ у нас хороший, своих не бросает. Не пропадёшь. Я помогу тебе, Сашка. Ты давай, поправляйся!

Наутро, войдя в четвёртую палату, она заметила устремлённый ей навстречу взгляд парня, в котором блеснула искорка радости, словно он увидел родственницу. Надежда Ивановна улыбнулась ему и кивнула. В полдень Сашка не отказался, как обычно, от еды и торопливо глотал суп с ложки, благодарно глядя санитарке в глаза. Соседи по палате заметили произошедшие с парнем перемены, и градус умиротворения в атмосфере значительно повысился – лица остальных раненых тоже повеселели, разговоры стали громче, смех зазвучал чаще. И у Надежды Ивановны стало как-то легче на душе.

Но вскоре трагическое событие, произошедшее в первой палате, выбило её из колеи. Здесь на аппарате жизнеобеспечения лежал двадцатичетырёхлетний боец, находившийся в коме уже несколько дней. К нему приехала мать. Она круглосуточно сидела возле него на стуле, пристально вглядываясь в неподвижное, желтоватое, как пергамент, лицо сына. Шевелила беззвучно губами, читая молитвы. Никто не видел её спящей. Надежда Ивановна едва уговорила женщину для поддержания сил хоть изредка выпивать стакан чая с сухариком. Всякий раз, когда Михаил Петрович приходил проверить состояние раненого, мать с мольбой смотрела на него и задавала один и тот же вопрос:

–Доктор, Васенька мой очнётся ведь?

И тот, стараясь не смотреть в наполненные до краёв болью глаза матери, отвечал уклончиво:

–Будем надеяться. Надо подождать.

Но однажды он ответил ей глухо, словно был виноват:

–Сейчас мы будем отключать бойца от аппарата. Вам нужно попрощаться с сыном.

Мать посмотрела на него непонимающим взглядом, а потом завыла страшно, как волчица, дико зарыдала.

Надежда Ивановна точно знала, что за каждого бойца медики бьются до остервенения. Не останавливаются. И спасают многих. Но иногда они не в силах вырвать воина из лап смерти, и тогда им больно так же, как и его родным. И у неё заболело сердце.

***

Вскоре Сашку отправили из госпиталя в петербургский реабилитационный центр. Прощаясь с ним, Надежда Ивановна сказала:

–Через две недели я тоже возвращаюсь домой. Обязательно найду тебя в Питере. Я не оставлю тебя, сынок. Будем вместе преодолевать трудности бытия. Жизнь наладится, вот увидишь! Главное – не падай духом. Ты теперь не один. Хорошо?

– Хорошо,.. мама Надя, – с запинкой ответил Сашка. – Можно, я так буду вас…тебя называть?

–Можно, сынок, – улыбнулась она и поцеловала бойца в бритую голову…

***

Через две недели Надежда Ивановна и Михаил Петрович пили чай в плацкартном вагоне поезда «Белгород-СанктПетербург» и вспоминали некоторые события своего двухмесячного «отпуска» на войне.

–Михаил Петрович, я всё хотела спросить, что у вас было в огромном рюкзаке, с которым вы ехали туда? – спросила Надежда Ивановна.

–Так, кое-что для операционной: инструменты, кое-какое оборудование, медикаменты. Там ведь этого всегда не хватает. Мы с коллегами скинулись и прикупили кое-что. У вас тоже чемодан был внушительный для Вашей хрупкой фигуры,– улыбаясь, сказал доктор.

–Ну, да, земляки гостинцев раненым насобирали. Не могла же я им отказать. Наши ребята деревенские тоже воюют и по призыву, и добровольцами.

Они помолчали.

–А вы что, серьёзно решили взять к себе жить совершенно постороннего человека? Детдомовца? Инвалида? – прихлёбывая из кружки горячий чай, спросил доктор.

–Да, – твёрдо ответила Надежда Ивановна. – Я Сашке обещала. Мы с ним много говорили. Он умный парень, программист. Вот сделают ему протезы, будет работать онлайн. У меня дома новенький ноутбук есть – подарок сына. И меня научит. А то устрою его в школу, будет кружок вести по информатике. Невесту ему найду. У нас в деревне незамужние учительницы есть, симпатичные.

–Удивительная вы женщина, Надежда Ивановна, – задумчиво сказал доктор. – Удивительная!

–Да нет, я обычная русская женщина…

–Которая,– подхватил Михаил Петрович, – как у Некрасова, и «коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт», если обстоятельства того потребуют.

–Может быть, я ведь деревенская. Значит, это про меня.

–А я городской до мозга костей, врач в третьем поколении, но всегда мечтал быть земским доктором, как Чехов… А вам нужен такой доктор и… человек? – Михаил Петрович накрыл своей «медвежьей лапой» лежащую на столе маленькую руку Надежды Ивановны и глубоко заглянул в её серые, как петербургское небо, глаза. – Примете на жительство?

–Нужен, конечно, и моей деревне, и… мне, – смущённо улыбнулась она, и щёки её порозовели. – Приезжайте, мы будем очень вас ждать!

Светлана ДУРЯГИНА,
п. Чагода.